En el lejano oriente de Rusia atacan a directora de teatro feminista

“¡Mi cuerpo no es pornografía!”, dice el cartel de la manifestante, y el policía se pregunta, “¿Es un artículo 242?”. El artículo 242 del Código Penal ruso se refiere a la preparación e intercambio de material pornográfico. Imagen (c): Yulia Tsvetkova, con autorización.

Esta entrevista se publicó originalmente en oDR, sección de openDemocracy sobre Rusia y el espacio postsoviético. Aquí se reproduce con autorización, y se ha editado para modificar su longitud y estilo.

“Creo que hoy hay muchas prisioneras políticas: madres, esposas, mujeres que soportan un peso increíble a causa de los juicios políticos”, dice la artista rusa Yulia Tsvetkova, designada prisionera política por la asociación de derechos humanos Memorial. “Los prisioneros políticos son héroes, pero las mujeres son el personal invisible de servicio”.

Yulia Tsvetkova frente al juzgado. Foto (c): Yulia Tsvetkova.

Tsvetkova, directora de teatro, feminista y activista LGBT, ha tenido tiempo de reflexionar. En octubre de 2019, fue interrogada en su ciudad natal, Komsomolsk-on-Amur, y en noviembre, sus comentarios en medios sociales provocaron que su apartamento y su estudio de teatro fueran registrados en busca de pornografía. Tsvetkova fue acusada de difundir pornografía y lleva bajo arresto domiciliario desde el 23 de noviembre de 2019.

Dentro de la investigación, Tsvetkova ha sido acusada de difundir “propaganda homosexual” entre menores, y multada con 50 000 rublos (677 dólares). Tsvetkova ha dirigido varios proyectos educativos en Khabarovsk, además de un teatro de jóvenes, grupos en línea sobre feminismo y educación sexual para jóvenes y un grupo de Monólogos de la Vagina que celebran el poder y la singularidad del cuerpo femenino.

En marzo de 2020, un consejo de distrito redujo las acusaciones contra Tsvetkova y la liberó de su arresto domiciliario con la condición de que no abandonara el país. Pero sigue acusada de difundir pornografía por publicar material educativo ilustrado, lo que le puede acarrear una pena de prisión de dos a seis años.

Preguntamos a Yulia cómo es posible que un proyecto educativo sobre el cuerpo femenino acabe en un caso penal y cómo pudo pasar de ser un personaje mimado por la prensa local de su ciudad, Khabarovsk, a convertirse en persona non grata.

openDemocracy: ¿Por qué crees que te han liberado del arresto domiciliario? ¿Por qué ahora? ¿Te sorprendió?

Юлия Цветкова: Новостью стало, такого решения не было ни в прогнозах адвоката, ни в моих собственных. Я думаю, что частично это произошло из-за бюрократических процессов. Моим делом в течение трех с лишним месяцев занималось дознание, и буквально полторы недели назад поменялась подследственность моей статьи, вместо дознания пришло следствие. Меня должны были по новой вызвать, но этого не случилось. Судья обратил на это внимание, а прокурор, к моему абсолютному удивлению, поддержал нашу сторону.

Изначально следствие запрашивало ужесточение условий моего домашнего ареста, вплоть до запрета общаться с людьми и использовать интернет, поэтому все могло быть совершенно иначе. Я не могу назвать это оттепелью или позитивной динамикой, возможно что это совпадение, таких случае было очень много.

Yulia Tsvetkova: Sí me sorprendió, ni mi abogado ni yo lo esperábamos. Creo que en parte tuvo que ver con procesos burocráticos. Les costó tres meses y medio instruir el proceso, y literalmente, hace diez días, cambiaron los detalles del artículo que se me aplicaba y había que hacer una investigación policial. Se supone que debían arrestarme de nuevo, pero no lo hicieron. El juez estaba a favor, pero para mi sorpresa, el fiscal se puso de nuestro lado.

En principio, los detectives pidieron que mi arresto domiciliario se cambiara por la prohibición de cualquier comunicación y de acceso a internet, así que las cosas podrían haber sido muy diferentes. No puedo decir que sea una relajación ni una dinámica positiva, podría tratarse de una coincidencia, son muy habituales.

¿Pero tu caso sigue abierto?

Да, сейчас я нахожусь в статусе подозреваемой, у меня есть уведомление о подозрении в совершении преступления, за якобы распространение порнографии. Некоторые СМИ некорректно указывают, что мне до сих пор не предъявили обвинение — это происходит в самом конце следствия перед судом, когда следствие уже закончено и есть обвинительный акт, то есть сейчас мне фактически и не могут его предъявить, пока рано.

No, ahora soy oficialmente una sospechosa, me han notificado que soy sospechosa de haber cometido el delito de difundir pornografía. Algunos sitios web de noticias han afirmado incorrectamente que aún no se me ha acusado de nada, pero el anuncio de los cargos llega muy al final del proceso, ante un tribunal, cuando ha terminado la investigación y hay una imputación, así que aún es pronto para acusarme.

En tu comentario en Facebook sobre el levantamiento de tu arresto domiciliario escribiste que la fiscalía tenía “grandes planes” para ti. ¿Qué significa eso?

Во время суда следователи, запрашивая продление моего ареста, перечислили все то, что они собираются сделать в рамках дела, а именно: допросить мою маму, подписчиц группы “Монологи вагины”, проверить мои аккаунты и привлечь большое количество экспертиз: искусствоведческую, психиатрическую, компьютерную. Возможно у меня будет второй эпизод, но это пока неточно. Но очевидно, что дело закроют нескоро.

Durante las vistas, la fiscalía, al pedir una extensión de mi arresto, hizo una lista con todo lo que haría durante el juicio: interrogar a mi madre y a los miembros del grupo de Monólogos Vaginales, revisar mis cuentas y llamar como testigos a un montón de expertos en arte, psiquiatría, informática. Podría enfrentarme a un segundo arresto: aún no está claro, pero de momento, el caso no se va a cerrar.

¿Qué tal fue tu arresto domiciliario?

Моя жизнь под домашним арестом изменилась настолько радикально, насколько это возможно. Я люблю гулять, много езжу по разным делам и внезапно оказалась запертой в четырех стенах — это серьезное испытание, и я не представляла, насколько это будет тяжело. Мой арест сильно ударил по быту. Неожиданно для меня и моей мамы, с которой мы живем в одной квартире, оказалось, что домашними делами вроде покупки продуктов занималась я, а тут вдруг я не могу, а она работает.

У меня был доступ в интернет, поэтому я писала тексты и рассказывала о своем опыте, читала книги. Почти два месяца у меня ушло на борьбу за лечение зубов, все было как в тумане из-за боли и обезболивающих. Плюс еще много юридических терминов пришлось изучать, так как в последнее время я пишу много заявлений сама, это интересный опыт.

La vida bajo arresto no podría haber sido más diferente aunque lo hubiera intentado. Me gusta dar paseos, viajo mucho por distintas razones, y de pronto estaba prisionera entre cuatro paredes. Fue un calvario, no tenía ni idea de lo duro que iba a ser. Mi arresto tuvo un enorme efecto en mi vida diaria. Comparto apartamento con mi madre, y de pronto nos dimos cuenta de que yo me encargaba de las tareas domésticas y de la compra mientras ella estaba en el trabajo, y ahora no podía hacerlo.

Tenía acceso a internet, así que escribí artículos sobre mis experiencias y leí muchos libros. Invertí casi dos meses en arreglarme los dientes, viviendo en una especie de bruma por el dolor y la anestesia. Además, tuve que aprender mucha jerga legal, porque he escrito yo misma muhcas declaraciones, lo que ha sido una experiencia muy interesante.

¿Hace cuánto que recibes amenazas del movimiento homófobo Pila protiv LGBT (Sierra contra los LGBT)? ¿Y qué hace la policía en este asunto?

Сама “Пила” существует несколько лет, с 2017-2018 года — я в тот момент еще не была в активизме — и ни одно ведомство России, включая ФСБ и Центр по борьбе с экстремизмом по какой-то причине не может найти авторов этих писем (“Пила против ЛГБТ” — гомофобное движение, участники которого предлагают нападать на ЛГБТ-активистов и получать за это гонорары — прим. openDemocracy). Искали, подавали заявления.

В первый раз “Пила” мне угрожала летом 2019 года. Тогда я вместе с другими активистами со всей России, которые были в так называемом “списке Пилы”, подала заявление, и только недавно ФСБ ответила, что состава преступления нет. Забавно, что показания по этому делу у меня брал тот же полицейский, который впоследствии стал инициатором моего уголовного и административного дела. То есть человек собирает на меня информацию для уголовного дела против меня, и параллельно ему же я должна рассказывать какие-то подробности, чтобы он меня защищал.

18 марта мне на почту пришли новые угрозы, в которых был прописан мой адрес с номером квартиры. На этот раз они вымогают 250 биткоинов до 31 марта и угрожают убийством. Из полиции (после первых угроз) пришли спустя полтора месяца и сказали, что ничего не могут сделать, посоветовали мне не выходить из дома и завести собаку. Во время разговора они спрашивали лишь о том, рисовала ли я порнографию и сплю ли я с женщинами, так что боюсь, что обращаться к ним за помощью бессмысленно. В то же время, когда на меня пишут заявления хейтеры или гомофобы, они рассматриваются за два дня. Если кто-то решил, что это какая-то смешная шутка — окей, но давайте найдем этого человека и скажем ему, что так не надо.

El movimiento “Sierra” existe desde hace algunos años, desde 2017-2018. Entonces yo no era activista, y ni una sola institución, incluyendo la policía federal y el Centro para Combatir el Extremismo, ha podido encontrar a los autores de la carta amenazante. Los buscamos nosotros mismos y planteamos una queja.

La primera vez que me amenazaron fue a mediados de 2019, cuando presenté una queja junto a activistas de todo Rusia que estaban en la llamada “lista Pila”. Hasta hace poco, la policía federal no contestó que no había ninguna acusación.

Lo gracioso es que yo tuve que declarar sobre las amenazas con el policía que había iniciado mis casos administrativo y penal. En otras palabras, esa persona recababa pruebas incriminatorias contra mí, y al mismo tiempo, se supone que yo le proporcionaba pruebas en mi defensa.

El 18 de marzo llegaron nuevas amenzas por correo que especificaban mi nombre y mi dirección. Esta vez me exigían 250 bitcoins antes del 31 de marzo o me matarían. Después de las primeras amenazas, la policía se tomó seis semanas para decirme que no había nada que pudieran hacer, y aconsejarme que no saliera de casa y me comprara un perro. Lo único que me preguntaron durante toda la conversación fue si tomaba imágenes pornográficas y me acostaba con mujeres, así que es inútil pedir ayuda por ese lado. Al mismo tiempo, cuando me llegan mensajes de odio de homófobos, lo solucionan en un par de días. Si alguien piensa que es una buena broma, pues bien, pero busquemos al bromista para decirle que no tiene gracia.

[Nota del editor: Yulia Tsvetkova informó en Facebook el 2 de abril de que había recibido nuevas amenazas del movimiento Sierra].

¿Quién te ayudó durante tu arresto y cómo?

У меня часто спрашивают, чем помочь. Это действительно страшно, когда у человека в жизни происходит что-то очевидно несправедливое и он остается с этим один на один. Находясь под арестом я поняла, что самая эффективная помощь кому-то, кто находится в заключении — под домашним арестом, в СИЗО, в тюрьме — это личное общение. Ведь по сути все, что делает полиция — это лишает человека слова. Они обвиняют в преступлениях, которых человек не совершал, и никто не пытается услышать другую сторону.

Меня лично огласка спасала несколько раз, и я видела, как менялось отношение полиции ко мне в лучшую сторону, когда о моем деле начали говорить. И в этом плане активное включение людей, личное общение очень сильно помогает, но это делают далеко не все. Нужно не бояться и писать. Это урок, который я вынесла лично для себя, потому что я не последний политзек в истории этой страны, и думаю о том, что могу делать дальше, чтобы поддерживать остальных.

La gente a menudo me pregunta cómo puede ayudarme. Es verdaderamente horrible cuando te sucede algo evidentemente injusto y te quedas solo. Cuando estaba en arresto, me di cuenta de que la ayuda más efectiva para alguien en esa situación —arresto domiciliario, prisión preventiva, cárcel— es el simple contacto humano. Todo lo que hace la policía, básicamente, es privarte de tu libertad de expresión. Te acusan de delitos que no has cometido y no hay nadie de tu lado.

El hecho de que me oyeran me salvó varias veces y me di cuenta de que la actitud de los policías hacia mí cambiaba cuando la gente comenzó a hablar de mi caso. En esta situación, la intervención activa y la comunicación individual con otras personas es muy útil, pero no hay mucha gente que se anime a hacerlo. Tienes que perder el miedo y escribir. Aprendí esta lección por mí misma, porque no he sido la última prisionera política en este país, y pienso en qué puedo hacer para apoyar a los otros

¿Cómo te ves, en cuanto a ser una prisionera política?

По факту для меня ничего не изменилось, не было такого, чтобы я заснула и проснулась другим человеком. В самом начале ареста я читала книгу Олега Навального “Три с половиной” про то, как он сидел в колонии. Я удивлялась, как такой интеллигентный, культурный человек может погружаться в тюремную повестку и чуть ли не восхищаться ей. И буквально через два месяца я везде говорю про себя как про политзаключенную, пишу друзьям “С арестантским уважением, с сестринским теплом”. Я считаю, что тут нет никакого выбора, кроме как принять это и сделать частью себя.

Для меня стало сюрпризом, что в среде некоторых активистов есть зависть к статусу политзека. Сейчас это является гарантом качества что ли, меня это пугает и расстраивает. Если человек преследуется по политическим причинам, значит он хороший, значит он какой-то супер правильный. Конечно, это лучше, чем осуждение или молчание, но я считаю, что не нужно идеализировать этот статус.

Básicamente, nada ha cambiado para mí, no es como si me hubiera quedado dormida y hubiera despertado siendo una persona distinta. Al principio de mi arresto, leí el libro Tres y medio de Oleg Navalny sobre el tiempo que pasó en una colonia carcelaria. Me sorprendió cómo una persona tan inteligente y culta pudo asimilarse a la vida en prisión hasta el punto de casi disfrutarla. Después de solo dos meses, yo ahora hablo de mí como una prisionera política y acabo las cartas a mis amigos “Con calor fraternal y el respeto de una arrestada”. Y no veo otra opción que aceptarlo y hacerlo parte de mí.

Me sorprendió descubrir que algunos activistas tienen envidia de a condición de prisionero político. Se ha convertido en una marca de calidad o algo así, pero a mí me asusta y me inquieta. Parece que si se persigue a alguien por razones políticas, significa que es buena persona, alguien supercorrecto. Por supuesto, es mejor que la condena o el silencio, pero no hay que idealizar esa condición.

Hasta hace poco, en Rusia las mujeres tenían menos probabilidades que los hombres de ser procesadas por motivos políticos. ¿Está ocurriendo algún cambio? ¿Cómo te sientes por tener condición especial como prisionera política en Rusia?

У нас патриархальная страна, и логично, что в женщинах не видят достаточно силы и угрозы режиму. Я слышала очень много высказываний в свой адрес, мол, как-так, ты же девочка, тебя здесь тут закрыли, а должны были закрыть меня, потому что я крутой и сильный мужик.

В то же время, оказавшись внутри ситуации я узнала, что по близким заключение ударяет очень сильно, может быть даже сильнее, чем по самому заключенному. Это как в моем случае — пока я сижу дома и праведно страдаю за дело, всю нагрузку по быту, по юридическим вопросам и жизни несет моя мама. Мне кажется, что у нас в стране сейчас очень много невидимых женщин-политзаключенных: это матери, жены, те женщины, которые из-за политических процессов несут на себе дичайшую нагрузку. Про них особо не говорят и не пишут, а если и пишут, то как про “чьих-то мам”, “чьих-то жен”. Политзеки — это герои, а это так, невидимый обслуживающий персонал.

Да, эти женщины не являются официально признанными политзаключенными, но без их помощи продержаться невозможно. Если государство преследует детей, оно преследует и матерей этих детей. В этом плане они точно такие же жертвы системы, и здесь еще можно поспорить, кто больше.

Tenemos un país patriarcal, y es lógico que se vea a las mujeres como seres con menos poder y una menor amenaza para el régimen. He oído a un montón de gente decir “Solo eres una chica, te han tumbado, tendrían que habérselas visto conmigo, porque yo soy un tipo inteligente y fuerte”.

Al mismo tiempo, estando en esta situación he descubierto lo dura que es la prisión para las familias, incluso más dura quizás que para los propios prisioneros. Mira mi situación en concreto: aquí estoy, sentada en casa y sufriendo por la causa mientras mi madre tiene que soportar toda la responsabilidad de la casa, además de problemas legales y la vida en general. Siento que hoy hay muchas mujeres prisioneras políticas invisibles: madres, esposas, mujeres que soportan una carga increíble como resultado de procesos legales políticos. No se habla ni se escribe sobre ellas, y cuando se hace, se habla de madres o esposas de “alguien” Los prisioneros políticos son héroes, pero las mujeres son el personal de servicio invisible.

Estas mujeres no están oficialmente reconocidas como prisioneras políticas, pero son una parte esencial de la situación. Si el Gobierno persigue a los hijos, también está persiguiendo a la madre de esos hijos. Ellas también son víctimas del sistema y, ¿quién soy yo para decir quién sufre más?

¿Qué está sucediendo con la persecución de activistas y gente que habla abiertamente sobre minorías sexuales, feminismo, derechos humanos y sexualidad? ¿Hasta qué punto crees que estos temas son tabú en Rusia? ¿Cómo puede cambiar esta situación en el futuro?

Я тот человек, которого начали преследовать из-за спектакля про гендерные стереотипы “Розовые и голубые”, который я ставила в качестве режиссера в театре “Мерак”. Мне кажется, это уже о многом говорит.

Я считаю, что очень многое зависит от культуры, точнее от ее отсутствия. Например, ко мне во время ареста приезжала скорая, и во время осмотра фельдшеры расспрашивали меня о моем уголовном деле, о том, правда ли я педофилка. Это не плохие люди, они не злые, это просто бескультурье. Людям любопытно — я могу это понять, в нашем городе мое дело абсолютно беспрецедентное. Из-за стрижки меня раза четыре спросили на улице мальчик я или девочка. В этот момент я испытываю шок и растерянность, люди просто не понимают, что мне становится некомфортно, что волосы не определяют половую принадлежность.

Почти на каждом допросе в полиции возникает вопрос моей ориентации. Например, необходимость провести обыск у меня был связан с тем, что я лесбиянка. Что касается моего дела, то тут действует убеждение, что женское тело является общественной собственностью. Я слышала от тех же полицейских, что, мол, как же так, нужно детей рожать, а она здесь вагину выставила. Даже если бы мне захотелось выставить свою вагину, это мое право, это моя вагина.

Самое интересное, что это убеждение одобряется на государственном уровне, взять те же поправки в конституцию о браке как союзе мужчины и женщины, не говоря уже о навязывании родов — это все создает определенный культурный пласт. Сейчас все говорят про коронавирус, и никто не говорит про эпидемию ВИЧ. Я не знаю, сколько лет упорной работы нужно будет, чтобы поднять эту проблему на государственный уровень, чтобы ввести в школах уроки сексуального просвещения.

Soy la persona que comenzaron a perseguir cuando creé El rosa y el azul, un espectáculo sobre estereotipos que estrené en el teatro Merak. Y creo que esto ya de por sí dice mucho.

Creo que mucho depende de la cultura, o mejor dicho, de la falta de ella. Por ejemplo, después de mi arresto necesité una ambulancia, y los médicos que me examinaron me preguntaron sobre mi caso, y también si yo era pedófila. No son malas personas, solo les falta cultura. La gente es curiosa, eso puedo entenderlo: mi caso no tiene precedentes en nuestra ciudad. Como llevo el cabello corto, me han preguntado cuatro veces en la calle si soy hombre o mujer. Eso me choca y me avergüenza, y la gente no puede ver que estoy avergonzada y que los cortes de pelo no definen el género.

La cuestión de mi orientación sexual aparece prácticamente en cada interrogatorio policial. La necesidad de examinarme físicamente, por ejemplo, tiene que ver con el hecho de que sea lesbiana. Y en mi caso, parece existir la idea de que el cuerpo femenino es propiedad pública. He oído a policías hablando de que tendríamos que tener hijos en lugar de ir mostrando nuestros genitales. Pero incluso si quisiera enseñarlos, son mis genitales y mi derecho.

Lo más interesante es que esta idea tiene la aprobación del Gobierno: mira la enmienda a la Constitución rusa que define el matrimonio como unión de un hombre y una mujer, por no mencionar la necesidad de tener hijos, todo eso crea un cierto estrato cultural. Ahora, todo el mundo habla del coronavirus, nadie menciona la epidemia del VIH. No sé cuántas iniciativas harán falta para que llegue al Gobierno el tema de la introducción de la educación sexual en las escuelas rusas.

¿Qué piensa la gente de tu región natal sobre tu caso?

Есть те, кто меня поддерживает, но в основном это люди, которые знают меня лично. Слова поддержки это не то, что здесь можно часто услышать, больше осуждения и неприятных вещей. Сейчас я в городе персона нон грата, про меня нельзя говорить, обо мне нельзя писать, меня нельзя публично защищать. Многим здесь не нравилось то, чем я занималась, но масштаб был совсем другой.

Наш город очень маленький и закрытый, темы феминизма или ЛГБТ здесь никогда не были приятными. У нас было много инициатив помимо секспросвета, например, мы делали экологический проект — фотографировали мусор в городе и выкладывали все это в паблики. Нас обвиняли в том, что это неправда и проблема преувеличена. Любая честная вербальная позиция сталкивается здесь с негативом.

У нас нет политического активизма как такового. Даже девушки, которые называют себя феминистками, боятся организовывать мероприятия и, честно, я не могу их за это винить, находясь под тремя делами и только-только сняв браслет с ноги. Сейчас некоторые выходят на одиночные пикеты против поправок в конституцию, но они точно так же сталкиваются с преследованием, хейтом и давлением полиции.

Я прекрасно понимаю всех, кому страшно. Мне повезло работать в частных структурах, но если человек работает на предприятии и занимается активизмом или протестной деятельностью, его увольняют в два щелчка — это еще один фактор, который сдерживает людей от проявления инакомыслия даже в каких-то мелочах. В городе приняли ничего не видеть и ничего не говорить.

Algunas personas me apoyan, aunque la mayoría es gente que me conoce bien. Desde luego, no oigo muchas palabras de apoyo: es más una cuestión de juicios y comentarios desagradables. Ahora soy persona non grata en mi ciudad, mi nombre nunca se menciona, nadie puede escribir sobre mí o defenderme públicamente. A un montón de gente de aquí no le gustaba lo que yo hacía, pero la escala era muy distinta.

Nuestra ciudad es muy pequeña y cerrada: nunca ha dicho nadie una buena palabra sobre el feminismo y los problemas LGBT. Emprendimos un montón de iniciativas además del proyecto de educación sexual: organizamos un proyecto medioambiental, tomábamos fotos de basura en la calle y las publicábamos a Facebook. Nos acusaron de mentir y exagerar la situación, y cualquier intento de debate honesto, aquí solo encuentra actitudes negativas.

No tenemos activismo político como tal. Incluso las jóvenes que se autodefinen como feministas tienen miedo de organizar cualquier evento, y honradamente, no puedo culparlas, con tres trabajos y cuando solo acaban de quitarse los grilletes del tobillo. Ahora, algunos están manifestándose de forma individual contra las recientes enmiendas a la Constitución, pero también se enfrentan a la persecución, el odio y la presión policial.

Entiendo que la gente esté asustada. He tenido la suerte de trabajar en empresas privadas, pero si alguien trabaja por cuenta ajena y se dedica al activismo o a las protestas, puede ser despedido fulminantemente: otro factor que desanima a la gente a la hora de mostrar cualquier disidencia, incluso de la forma más insignificante. La gente de aquí ha hecho el juramento de no ver nada y no decir nada.

¿Qué planes tienes para el futuro? ¿Vas a volver al activismo, al teatro, a la actividad en la red y al trabajo educativo?

У меня нет соображений насчет будущего, все же есть шанс, что меня закроют на срок от двух до шести лет. Деятельность мою здесь уничтожили на корню. Всего, что я делала последние два года, больше нет. Сейчас у меня такой период, когда у меня нет чего-то прошлом, но еще нет чего-то в будущем. Есть некоторые наметки, проекты, которыми бы я мечтала заняться, но сейчас это нереально. Однозначно я хочу заниматься театром и правозащитой в России или за ее пределами.

No tengo ni idea de lo que haré, todavía sigue habiendo una posibilidad de que me encierren entre dos y seis años. Aquí han cortado mi actividad de raíz. Todo lo que he hecho durante los dos últimos años se ha perdido, y aún no tengo nada listo para el futuro. Hay unas cuantas notas y proyectos que me encantaría abordar, pero en este momento no es realista. Aunque está claro que quiero seguir vinculada al teatro y al activismo a favor de los derechos humanos en Rusia o en cualquier otro sitio.

Inicia la conversación

Autores, por favor Conectarse »

Guías

  • Por favor, trata a los demás con respeto. No se aprobarán los comentarios que contengan ofensas, groserías y ataque personales.